Золотая рыбка.

Золотая рыбка.

Жили, значит, старик со старухой у самого синего моря. И жили они, надо сказать, не часто, потому что старуха уж больно страшная была.

Такая страшная, что вообще…

А еще не жили они друг с другом потому, что это сказка, а в правильной сказке герои не должны нехорошими вещами и всякой порнографией заниматься. Только если они Василиса Премудрая и Иванушка-дурачок, и то, посредством песен и плясок.

А все остальное потом, когда сказка кончится, и они проживут долго и счастливо и умрут в один день. А детей задним числом рожать надобно.

Так вот, к старику со старухой вернемся. Бедные они были.

Хибара старая, лохмотья — эротику свою прикрыть, и корыто — вот все, что имели они в наличии.

Даже сортира у них не было. Потому что в правильной сказке герои нужду справлять не должны, поскольку неприлично это. А то сказки совсем нехорошие будут, мол, сидел Илья Муромец на печи тридцать лет и три года — и все под себя…

Или летела Баба Яга в ступе по небу, а все, кто снизу стояли, недовольство выражали… Иль Кащей Бессмертный за всю свою жизнь такую гору навалил…

Короче, терпеть должны герои сказок. Вот и старик терпел. Терпел-терпел, да не вытерпел.

Корыто, в общем, поломал.

Старуха — хай, вай! Где лохмотья свои таперича стирать будем?!

А старик — заткнись, мол, старая дура, вон море синее, в нем и постираем.

Закинул старик лохмотья свои в синее море и вытащил золотую рыбку. Ексель-моксель! — молвил старик.

А рыбка в ответ: Чего тебе надобно, старче?

Ты кто? спросил старик. Золотая я рыба, зовут Ексель-моксель! — ответила рыбка — Ну, говори три желанья свои не колеблясь.

А тут старуха из-за угла как заорет: Хочу груди осьмнадцатого размера, как у Памелы Андерсон, дабы старик на меня польстился!

Будет сделано! — рыбка хлюп хвостом, да и нырьк вглубь. Старик зенки протер и видит — чудо то какое, у старухи такое отросло, что ее от тяжести в позу ракообразную раскорячило.

Посмотрел он на это дело, да возмутился: Ты что, старая дура, наделала-то?! Куда тебе сокровище енто на себе таскать, с твоим-то пердикулитом?

Ексель-моксель?!

Рыбка тут как тут: Чего тебе надобно старче? А старуха орет пуще прежнего, давай, мол, мне рыбка арьергард равноценный.

Для равновесия. Сказано-сделано.

А старик: Вот, леший полу женского, дубового! Да ты в зеркало на себя посмотри — два зуба, волосинок чертова дюжина, ноги кривые и четыре мешка с картошкой! Ексель-моксель!

Сказка о рыбаке и рыбке, золотая рыбка, сказки Пушкина


Рыбка тут опять всплыла, чего надобно, мол, супостаты? А старушенция пуще прежнего серчает: Хочу глаза большие, выразительные.

Как у фотомодели аглицкой! Рыбка хлоп — и уплыла восвояси.

Поднял старик глаза и обмер: Мать моя женщина и японский городовой по совместительству! Старуха гордая такая стоит, спереди — во, сзади — огого, руки-ноги кривые, глаза на выкате и шатается туда-сюда, равновесие удержать пытается.

Эдакий богомол-переросток вышел.

В общем, разбогател старик жутко. Потому, что монстра этого народу за деньги показывать стал.

И жили они долго, и умерли в глубокой старости через два с половиной месяца.

А, забыл. Там еще кадр один был шустрый. Пушкин. Никто его не видел.

Однако кто водку стариковскую выпил — Пушкин, кто хибару покосил — Пушкин, кто во сне храпит, как оркестр симфоничский — Пушкин. Так вот, этот кадр все видел, и потом свою сказку про них написал.

Еще более правильную.

Мораль: Сказки — ложь. На них положь.

Похожие статьи:

Читайте также: